Память каждого из нас зачастую ведет себя словно самостоятельно от «хозяина». Порой она лучше нас самих знает, что ей сохранять, а что было неважным. Иногда помнишь зачемто какую-то незначительную ерунду, а что-то очень важное для тебя силишься вспомнить, восстановить в памяти и... бесполезно. Но я уверен, что наша память мудрее нас. Она сохраняет то, что действительно было и с ее помощью остается важным для тебя.
Например, мои лодейнопольские воспоминания впечатались в память на всю жизнь. Я счастлив этим. И не только потому, что был молод. Меня окружали хорошие люди понятных занятий, понятного образа жизни и понятных правил. В череде лиц Лодейного Поля, которых можно отнести не столько к характерным, сколько, без преувеличения, к выдающимся, я бы выделил одно такое интеллигентное лицо по профессии журналист и по имени Пётр Васильевич ПЕТРОВ.
Впрочем, в свое, то есть наше с ним общее время он был малозаметен, поскольку скромность, граничащая с самоуничижением, это вообще было свойством лучших людей советской эпохи. Но при всей своей скромности он был необычайно полезен и эффективен. Если он что-то говорил, то это и было единственной его правдой. Никаких вторых планов, или двойного дна, или затаенного смысла, спрятанного «между строк» – ничего этого.
Если он что-то пообещал, то он это выполнит, чего бы ему это ни стоило. Если он что-то полюбил, то он будет верен этому до конца. Однажды принесенная им клятва была одновременно и последней.
Назовите это «стойкостью духа» – не ошибетесь. И при всем при этом его личный интерес, его собственное «я» всегда было не просто на «втором», а на последнем месте в череде приоритетов. Теперь-то мы знаем, что для такой скромности есть другое, более традиционное и емкое слово, обозначающее ключевую особенность и черту русского человека – «кротость». Есть еще близко стоящее к «кротости» слово «смирение». Дураки, не знающие русских и не понимающие их, называют это «раболепием» и «самоуничижением». Но именно кроткие и смиренные русские люди создали самое большое в мире государство, приняли в него и защитили другие, иноплеменные народы и отстояли нашу общую Родину от многочисленных тысячелетних врагов. В этом смысле на таких, как Пётр Васильевич, скромных тружениках во все века и держалась Русь.
Это был человек, знавший цену слову. И это не была цена гонорара. Упаси Господь! Для таких людей деньги были малозначительной абстракцией, позволявшей им поддерживать в себе жизнь куском черного хлеба и скромной одеждой. Аскетизм шел изнутри. Он не был никаким манифестом. Советскому человеку действительно было мало надо. Сколько помню Петра Васильевича, он ходил повсюду в одном и том же светло-сером костюме и светло-зеленой сорочке под пиджаком. По праздникам надевал темносинюю тройку и белоснежную рубашку. Сюда же – галстук, который никогда в другие дни не носил. И сразу становился неотразимым аристократом и был на порядок выше всей скудной окружавшей его среды... Пётр Васильевич был породист и красив. Но распознать это можно было лишь пару раз в году, когда «лягушка превращалась в царевну»...
Ответсек любой районки или заводской многотиражки обязан быть по закону советского мироустройства партийным. Пётр Васильевич был настоящим коммунистом. В том смысле, что был предан однажды данному слову. Верил ли он в «коммунизм», не ведаю... Но то, что такие, как Пётр Петров, люди без идеи жить не могут, это я знаю. Потому, что я и сам отчасти такой.
По сути, Пётр Петров был первый человек на моем жизненном пути, который, как и мои первые школьные учителя русской и английской словесности, обращался со словом как с драгоценным подарком Свыше. Он его знал, любил и берег. Его грамотность и чистописание были образцовыми. Не было слова, которое он бы не знал и которое не мог объяснить. Русский язык был для него и делом жизни, и предметом любви. Чтобы однажды Пётр Васильевич заматерился или выругался бранно – это представить было никак невозможно.
Теперь таких «не делают». Мы живем в мире пустых и праздных слов. В мире, где почти никто не отвечает за свои слова. Поэтому мат прочно утвердился в качестве «языка общения» в России. Пётр Васильевич не дожил до времен полной победы мата в разговорном русском языке. Бог и в этом его поберег. Зная его тонкую и ранимую душу, я представляю живо его возможные страдания об этом...
Я скучаю по людям, которые говорят на правильном, то есть на живом русском языке. На таком говорил Пётр Петров. Уроки словесности Петра Васильевича, которые он давал мне по ходу совместной газетной деятельности, я запомнил на всю жизнь. Скажу больше, тогда я просто не понимал, что это были именно уроки, именно образование меня, как журналиста. Но нынешняя моя память безошибочно напоминает мне о том, кто был одним из первых моих учителей в школе русского языка и русской любви к слову. Это был Пётр Васильевич Петров, ответсек районки, необычайно красивый светлоликий русский человек, без остатка преданный делу. Для меня же он – олицетворенная порядочность, воплощенный образ стойкого интеллигента из плеяды образов Антона Чехова или Андрея Платонова.
Теперь, по прошествии лет, можно сказать и еще об одной, почти интимной стороне его жизни. Я видел, как он плакал, когда в редкие мгновения: на празднике или на каком-нибудь заседании партбюро, где ложь воевала со справедливостью, говорил о смысле жизни и о том, чем поступиться нельзя. Если не ошибаюсь, было это два или три раза... И это не была сентиментальность пожилого и тонкого человека. Это была не исповеданная, то есть не выговоренная боль.
Пётр Васильевич страдал какимто неизлечимым недугом, что-то с суставами или с костями... Зимой и летом он носил огромные ортопедические ботинки и имел походку такую, словно на ногах были не ботинки, а ведра с застывшим раствором. Позже я нечаянно узнал, что этот стойкий советский интеллигент, с утра до позднего вечера верставший и правивший районную газету у себя в дальнем угловом кабинете, каждый свободный часок, каждый кусочек вольного времени тащил свои неподъемные ботинки-ведра к частному дому напротив гастронома «Девятка» на углу Ленина и Гагарина, где доживала дни обездвиженная его болящая родственница, о которой он никому не рассказывал. И это было его послушание и вериги...
Пётр Васильевич первый, кто поделился со мной своими мыслями о магии газетного слова, переданного в радиоэфир. «Пока еще машина с тиражом доедет до сельской почты... А если метель или непролазные осенние лужи? И вот люди включают радио и с его помощью уже знают, что и кто сказал в газете». Я пробовал записывать на репортеский магнитофон его самого. Что-то вроде обзоров номера. Но у нас ничего из этого не вышло. Пётр Васильевич за десятилетия работы в редакции слишком привык к печатному слову: он его обдумывал, облюбовывал, рассматривал со всех сторон... И только потом вставлял в текст. Писал он основательно, а значит – долго. А тут ему предлагалось на весь район произнести без предварительного кропотливого труда над текстом целую речь... Это было выше всего его предыдущего опыта!..
(Печатается в сокращении. Окончание в следующем номере газеты)
Валерий ТАТАРОВ,
сценарист-документалист